я возьму auror
[indent]
если ты возьмешь auror
∗ внешности подберем ∗ 35-45 ∗ Авроры ∗ чистота крови на выбор ∗
Весь первый год в Академии я чувствовал, что происходит что-то неправильное.
Не то чтобы я был ясновидцем, но к своему чутью привык доверять — а оно взывало ко мне с неприятным упорством каждый раз, когда он оказывался рядом. В воздухе между нами висело что-то острое, колкое, то самое ощущение, от которого в груди всё сжималось и одновременно собиралось в точку. Не симпатия. Не интерес. Раздражение — чистое, незамутнённое, почти приятное своей простотой.
Он злился реже, чем дышал, и от этого было только хуже. Когда я обходил его на тактических разборах — иногда честно, иногда просто потому что мог позволить себе дерзость, которую он не мог — я не думал, что это затянется на три года. Но соперничество требовало грязи, требовало манёвров, и я давал ему всё, что оно просило. Выигрывать проще, когда противник раздражён. Как минимум — интереснее.
Мне нравилось его дразнить. Нравилось видеть, как на долю секунды ломается безупречное равнодушие — как сжимаются пальцы, как чуть меняется угол взгляда. Он никогда не срывался по-настоящему, и именно это злило меня больше всего. В этом была игра. Только игра — ничего больше. Я был в этом уверен.
Это было мастерство. Это был спорт. Чувств не было никаких.
Потом нас поставили в пару, и всё стало значительно хуже.
Не потому что появилось что-то новое — а потому что исчезла дистанция, за которой удобно прятаться. Соперничать на расстоянии легко. Работать вплотную, плечом к плечу, когда от твоего решения зависит его жизнь, а от его — твоя — это совершенно другая история.
Первые месяцы были отвратительны. Он методичен там, где мне нужна скорость. Осторожен там, где я иду напролом. Мы дёргали друг друга намеренно, и куратор смотрел на нас с усталостью человека, который давно перестал удивляться человеческой глупости.
А потом — Эдинбург.
Я принял неверное решение. Быстро, интуитивно, в своей обычной манере — и понял это в ту же секунду, когда уже было поздно отыграть назад. Он знал. Я видел по тому, как изменилась его посадка, по той самой трёхсекундной паузе перед сменой тактики, которую я к тому времени выучил наизусть. Он мог сказать. Мог использовать это — у нас было три года практики именно в этом.
Он не сказал ничего. Просто встал рядом и вытащил нас обоих.
Я не понял тогда, что именно изменилось. Просто почувствовал — что-то сдвинулось, медленно и необратимо, как тектонические плиты. Я злился на него меньше. Я начал ловить его паузы не чтобы опередить — а чтобы успеть перестроиться рядом. Разница казалась небольшой. На самом деле она была огромной.
Доверие пришло раньше, чем я его заметил. Оно не спросило разрешения.
А потом пришло всё остальное — и вот это было по-настоящему неудобно.
Я не могу назвать точный момент. Не было ничего драматичного — никакого откровения, никакой сцены, после которой всё встало бы на свои места. Просто однажды я поймал себя на том, что смотрю на него чуть дольше, чем нужно. Что его голос в наушнике во время операции действует на меня иначе, чем должен действовать голос напарника. Что когда он уходил вперёд и пропадал из поля зрения — в груди что-то сжималось совсем не так, как сжимается от профессионального беспокойства.
Я понял. И немедленно решил, что это несущественно.
У него была жена. Красивая, правильная, из тех, кого выбирают осознанно и на всю жизнь. Я видел её однажды на официальном мероприятии и потом очень старательно не думал об этом. Не думал о том, как он смеётся — по-настоящему, редко. Не думал о трёх секундах его паузы, которые я знал лучше собственного дыхания. Это была ложь, которую я рассказывал себе достаточно убедительно, чтобы большую часть времени она держалась.
Большую часть, но не всю.
Та пьянка была после дела, которое тянулось семь месяцев.
Помню виски. Помню смех — настоящий, без расчёта, без маски, которую он носил так привычно, что, кажется, иногда сам забывал снимать. Помню, что он что-то говорил, наклонившись близко, и я думал: вот именно сейчас надо встать и уйти, и не встал. Сидел и слушал, и чувствовал это тепло, тупое и предательское, которое я так долго старательно не замечал.
Мне хотелось бы сказать, что это был только алкоголь. Это была бы более удобная версия.
Утром я проснулся первым. Лежал и смотрел в потолок — не двигался, почти не дышал — и внутри было очень тихо и очень плохо одновременно. Не от стыда. От понимания. Я знал его достаточно хорошо, чтобы знать: когда он проснётся, между нами не будет ничего неловкого или смятого — будет разговор, спокойный и прямой, и этого я вынести не мог. Не сейчас. Не пока у меня внутри всё это.
Я оделся в тишине. Он спал. Я не оставил записки — и заставил себя не смотреть на него перед тем, как закрыть дверь. Почти получилось.
Запрос на задание под прикрытием я подал в тот же день. Континентальная Европа, закрытая операция, год минимум. Куратор смотрел на меня с пониманием, которое я ненавидел. Подписал не спрашивая.
Год — это долго. Год — это совсем не долго.
Я работал. Не думал. Повторял себе это достаточно часто, чтобы иногда почти верить. Просыпался в чужих городах и первые несколько секунд — пока не вспоминал, где я и зачем — чувствовал что-то похожее на покой. Потом вспоминал. И шёл работать.
Лондон встретил меня ноябрём. Серым, холодным, пахнущим Темзой и мокрым камнем, и чем-то неуловимо знакомым, от чего в горле стало тесно ещё в аэропорту.
В отделе сказали — между делом, как будто это ничего не значит — что он запрашивал информацию о моём статусе. Четырежды. Официально, в рамках протокола. Я кивнул и сделал лицо человека, которому это безразлично. Практики у меня было достаточно.
Он стоял у окна в нашем старом кабинете. Когда я вошёл — повернулся. Пауза. Три секунды ровно.
— Ты думал, я не вспомню, — сказал он. Не спросил.
Внутри всё сжалось и одновременно — странно, почти больно — отпустило. Я закрыл за собой дверь. За окном шёл дождь, город гудел где-то внизу, и между нами было три шага и год молчания.
— Тогда нам нужно поговорить, — сказал я наконец.
Он смотрел на меня так, как всегда смотрел когда решение уже принято — осталось только произнести вслух.
— Да, — сказал он тихо. — Нам нужно..
дополнительно: у меня оч много внешек, которые я люблю, поэтому давай подберем вместе; а еще я прусь по полицейским сериалам, поэтому взял бы и оттуда внешки (например zeeko zaki); играю от поста в неделю полторы, не пинаю, иногда мне горит и я могу в спидпост :3 3е и 1е лицо, с заглавными и птичкой на русском или украинском (предпочтительно второе); читаю все, в душу не лезу, люблю пообсуждать сюжетики в тг
