Утро среды 15 мая 1957 года началось для меня, как обычно, рано. Проснувшись еще до того, как домовиха Эббл появилась в хозяйской спальне, а делала она это ровно в 5 утра, помогая мне с организацией быта и контролем времени, я довольно долго лежала, вглядываясь в темные очертания мебели вокруг, прислушиваясь к мерному дыханию супруга, вновь подмявшему меня под себя в ночи. Это была одна из его дурных привычек, к которой за почти 8 лет брака мне пришлось привыкнуть. Я до сих пор прекрасно помнила, как он сделал так впервые: тогда я боялась пошевелиться и не могла уснуть, каменным изваянием застыв в его объятиях. Сейчас мне было трудно уснуть без веса его тела на себе, биения громкого, как и сам Сайрус, сердца, а также его глубокого дыхания, действующего убаюкивающе подобно тихой мелодии из музыкальной шкатулки, оставшейся в моей спальне в отчем доме когда-то.

Я прекрасно знала, что мой муж не проснется, если я пошевелюсь, но каждый раз, как и в первый, я старалась дольше сохранить его покой. Почти каждое утро Сайрус уходил на службу. И если первое время, когда я переехала в поместье Лонгботтомов, я не находила себе места от беспокойства за него, сейчас я была в супруге уверена: он сильный и со всем справится, а моя забота – это дом и наш сын, которому сегодня, между прочим, исполнилось шесть лет. Дата рождения наследника рода Лонгботтом была для меня памятной и не зря: в этот день я стала матерью и закрепила свои права в новой для себя фамилии, подарив Сайрусу его продолжение. Я не опозорила мой прежний род и стала достойной представительницей нового. Моя мать мной бы гордилась, если бы была жива. Мы не были с ней особенно близки, но чем старше становился мой собственный ребенок, тем сильнее я ощущала ее отсутствие в своей жизни. Иногда мне не хватало ее совета, ведь она уже была на моем месте и многое могла бы подсказать.

Эббл служила мне с самого раннего детства, подчиняясь сперва моим родителям, а после достижения мной одиннадцати полных лет – мне лично. Домовиха была пунктуальна и строга. Пожалуй, это было единственное существо, которому я могла бы доверить даже свою жизнь. Я доверяла ей безусловно, в том числе и моего ребенка. Я знала, что она не подведет и была ей благодарна. Не все домовики были так хороши, как мой. Эббл появилась в спальне без громкого хлопка, которым обычно эльфы предупреждали о своем появлении. Она дотронулась до моей руки, убеждаясь, что я уже не сплю, и смотрела выжидающе, ожидая приказа.

- Наполни ванну, Эббл, и приготовь мою одежду, - тихо, почти беззвучно проговорила я, чувствуя, как Сайрус прижал меня к себе чуточку крепче. Домовиха исчезла так же, как и появилась – беззвучно, однако это не помешало Лонгботтому проснуться.

Обычно мне удавалось покинуть его объятия, не потревожив чужой сон, но сегодня, по всей видимости, у Сайруса на меня были иные планы. Об этом свидетельствовала сила, налившая мышцы его руки, а также смешок, раздавшийся из-за спины, после которого моей шеи коснулись мужские губы, а кожу оцарапала жесткая щетина. Он перевернул меня на спину, нависая сверху, и даже в темноте я видела каким желанием светятся его светлые глаза.

- Ты знаешь какой сегодня день, Ава? – Мягкий, глубокий баритон раздался над моим ухом, а сокращение собственного имени заставило кожу покрыться колючей дрожью. Сайрус позволял себе называть меня так только наедине, но у такого обращения была довольно долгая история. После нашей с супругом свадьбы в доме остался гостить его младший брат – Элджи, который всегда казался мне странным. Долгий вечер в гостиной тогда затянулся. Мужчины курили сигары и играли в волшебные шахматы, а также много шутили, в том числе и обо мне. Именно тогда Элджи пришла в голову гениальная идея: придумать сокращение моего имени, потому что Августа казалось ему слишком официальным обращением для семнадцатилетней меня. «Ава» оказалось лучшим, из предложенных вариантов. И с тех пор Сайрус частенько звал меня так, ровно до того момента, когда я не преподнесла ему Фрэнсиса, уложив крохотный сверток с нашим сыном в сильные мужские руки. С тех пор Ава упоминалась редко, но в такие моменты, как этот, он частенько прибегал к сокращению.

- Конечно, - отозвалась я, отворачивая голову и приподнимая ее вверх, позволяя мужчине все, что он захочет. Отдавать супружеский долг не входило в мои утренние планы, однако, если Сайрус того хотел – а он хотел – я никогда ему не отказывала. Не потому, что считала, что так и должно быть, а потому что в первый год жизни вместе он четко определил то, что я должна была лично ему в качестве супруги. Он предоставлял мне контроль над домом, счетами и им самим в полной мере, но в постели я должна была подчиняться: быть безотказной, слабой и ведомой. Привыкнуть к такому было сложно, но, если секс был залогом благополучия моего брака, я готова была платить такую цену. – Фрэнсису сегодня шесть.

- Именно, - Лонгботтом повернул мою голову, вынуждая смотреть на него, что обычно не требовалось, а после впился требовательным поцелуем в мои губы. – Как думаешь, он уже достаточно взрослый для младшего братишки?

- Ты хочешь второго ребенка? – Даже мысль о втором наследнике была для меня кошмаром. Вспоминая свою первую беременность и не проходящее вплоть до самих родов беспокойство, я с ужасом представляла себе перспективы повторения подобного опыта. Проклятие рода моего супруга не было шуткой: женщин в роду не наблюдалось и неспроста. Девочкам не суждено было родиться, а матери при такой беременности часто не выживали.

- Не просто хочу. Я его сделаю!

Сайрус брал меня грубо и быстро, без расшаркиваний и прелюдий, о которых кричали романы, повествующие о любви. Я такие уже давно не читала, считая их не достоверными и слишком наивными, но когда-то зачитывалась подобным чтивом взахлеб, разочаровавшись в интимной жизни впоследствии, ведь моя – описанному не соответствовала. Мой муж любил меня и мое тело, но никогда не был нежен и обходителен во всем, что касалось физической близости. Он, несомненно, нравился мне таким: властным, сильным и знающим, чего он хочет. Однако, порой, мне хотелось иного, более глубокого чувства, а не резких бесконтрольных фрикций и семени, излитого в мое лоно. Так или иначе, утро началось не по плану, а запланировано на сегодня было многое, потому, когда удовлетворенный Лонгботтом вновь уснул, уткнувшись в мое плечо, я аккуратно покинула его объятия, направившись приводить себя в порядок.

Моя утренняя рутина включала в себя ванну со смягчающими и ухаживающими за кожей зельями, добавленными в воду, укладку волос в высокую прическу, с которой мне помогала Эббл, а также подбор одежды для завтрака, которая подходила бы как для домашних дел, так и для встречи незваных гостей и прочих неожиданных визитов. Я была лицом этой семьи и должна была быть идеальна, насколько это было возможно. После завтрака следовало окончить уход за собой, нанести макияж, а после собрать мужа на работу (помочь ему одеться, проводить до камина, откуда можно было попасть в Атриум, проследить, чтобы он не забыл ни один из необходимых для работы артефактов), если тому следовало прибыть в Министерство к 9 утра, как, к примеру, сегодня. А уже после нужно было разбудить сына, вокруг которого строился весь мой мир. Фрэнсис был центральным звеном моей жизни. И сегодня этому звену исполнялось целых шесть лет.

Шестилетие было важным этапом взросления каждого волшебника, как я считала. Именно в этом возрасте зачастую проявляет себя магия. И именно после шести лет в семьях представителей магической аристократии, к одной из которых по праву рождения я принадлежала, следовало начинать обучение детей всему, что им необходимо узнать до школы. Своим первенцем я планировала заниматься сама, небезосновательно считая, что смогу справиться и с капризами Фрэнсиса, и с его развитием. И, все же, я чувствовала некоторый мандраж относительно слишком быстрого взросления моего мальчика. Я до сих пор помнила с каким трепетом впервые прижала его к своей груди. Он был совсем крошкой. А сейчас эта крошка выросла в шумного, бойкого мальчишку, которого порой с трудом удавалось держать в узде. Он становился слишком похожим на отца и сходство это, стоит признать, немного меня пугало.

После того как Сайрус собственнически прижал меня к себе, целуя перед уходом на работу, и исчез в зеленом пламени высокого камина в главной гостиной на первом этаже, мне пришлось тщательно поправлять многослойные юбки домашнего платья и вернуться к зеркалу в холле, успокаивая беспокойное сердце, бившееся в груди, взглядом в свои же голубые глаза в отражении. Ничто в моей внешности не выдавало ни бурного утра, ни случившегося только что казуса. Время близилось к 9 утра и Эббл, возникшая подле меня, поспешила поинтересоваться следует ли ей разбудить моего сына.

- Нет, Эббл. Я справлюсь, - ответила я, не глядя на нее. С учтивым поклоном домовиха растворилась в воздухе. Я прекрасно знала, чем она займется: подготовкой завтрака для моего первенца. По средам на завтрак мой ребенок получал порцию овсянки, украшенную орехами и фруктами, а также ложкой джема, но сегодня я распорядилась о подаче панкейков, которые обычно были по субботам и утро именно этого дня мой сын ждал как ни одно другое на неделе. Не заметить это было невозможно. Фрэнсис становился старше и начал отдавать предпочтение и в еде, и в досуге, даже в одежде. Он не был излишне капризен, но я как мать заметила эти перемены.

Поднявшись на второй этаж и пройдя по длинному коридору к спальне мальчика, я остановилась у двери, прислушиваясь к тому, что происходило внутри комнаты. Эббл частенько сообщала мне, что сын просыпается раньше 9 утра, советуясь со мной о том не следует ли поднимать его раньше. Возможно, так следовало поступить, но в таком случае мою утреннюю рутину пришлось бы смещать на еще более ранний час, а время, уделяемое мужу по утрам, сократить. Я не готова была жертвовать ни короткими часами сна, ни расположением Сайруса, потому 9 утра оставалось временем, когда моему сыну было позволено покинуть кровать.

Толкнув дверь и войдя в комнату, я действительно увидела, что Фрэнсис резко дернул на себя одеяло и замер, зажмурив глаза, притворяясь спящим. Я улыбнулась, присев на край его кровати, мягко проведя ладонью по его пухлой, детской щеке.

- Милый мой, пора вставать, - я приподняла одеяло и сложила его вдвое, после чего взяла руку сынишки в свои ладони, касаясь той губами, - солнце давно уже высоко и у нас с тобой сегодня много-много дел.

Мой мальчик распахнул большие – такие же как у меня – голубые глаза, а я улыбнулась шире, понимая, что он мое маленькое и одновременно такое большое счастье. При взгляде на Фрэнсиса меня всякий раз захлестывало чувство, которое сложно было назвать просто любовью. Это был трепет, смешанный с теплотой и светом, наполнявшими меня изнутри целиком и полностью. Я не могла представить себе ни одного дня без моего ребенка, не могла даже подумать, что было бы, если бы его вдруг не стало. Сайрус заявлял, что хочет второго наследника, а я не была уверена, что смогу полюбить второго сына так же сильно, как Фрэнсиса. Мой мальчик был для меня всем и в моем сердце, как бы прискорбно это не звучало, не было места для еще кого-то.