Закатное солнце играло бликами на русых волосах мальчика, что взобрался на верхушку дерева в самой глуши леса и уселся поудобнее между веток, пожевывая наспех прихваченный с кухни бутерброд. Правда ли, что на закате здесь пролетают орлы или брат все выдумал? В его доме, чей шпиль было не разглядеть из-за крон деревьев, правда никогда не исчезала. Ее аккуратно заменяли на более удобную версию, отполированную до блеска, как фамильное серебро, выставляемое на стол только по особым случаям. С ранних лет он существовал внутри этой тщательно выстроенной поколениями иллюзии. Даже тишина была как дорогой бархат, в который заворачивают все, что нельзя показать посторонним.

Фамилия Эйвери открывала многие двери, но за ними всегда было темнее, чем ожидалось, и холоднее, чем хотелось бы. За внешней безупречностью скрывалась постоянная работа над сохранением репутации, над тем, чтобы ни одна трещина не проступила наружу. Одной из таких трещин была его мать, вписанная в именитую родословную красивым, уверенным почерком, словно всегда была ее частью и не существовало истории менее удобной, менее чистой. Джордж не знал деталей, но чувствовал по интонациям, по тому, как сильнее сжимаются пальцы брата на его плече, когда разговор заходит о крови -  есть вещи, о которых не говорят.

Эйден не совсем брат - слишком взрослый. И не совсем отец, пусть и номинально, но роль уже принадлежала другому человеку, чья тень в доме ощущалась куда отчетливее, чем его присутствие при жизни.  Каспер для Джорджа скорее брат, чем племянник, оказавшийся на той же высоте, в том же разреженном воздухе семейных недоговорннностей, где дышать учатся рано и без подсказок. Они сближаются само собой, их связь собирается из мелочей, из редких пересечений и разговоров, которые начинаются ни о чем и вдруг на секунду становятся чуть глубже, прежде чем снова вернуться в безопасную плоскость. Из этих коротких, точных фраз, которые Джордж бросает как бы мимо, с улыбкой, почти небрежно, но так, что в них остается смысл, который Каспер улавливает без усилия. В спокойствии Эйдена всегда чувствовалась дисциплина, направленна на нас с Каспером. Его забота имела границы, правила, словно любовь тоже должна была соответствовать каким-то стандартам. Джордж рос под этим внимательным и незаметным контролем. По словам мамы, любое проявление себя вне ее комнаты -  это выбор, который нужно делать осторожно. Единственными, с кем он мог позволить себе не выбирать, были мать, невестка и, конечно Каспер. Рядом с ними Джордж позволял себе быть шумным: врываться в комнату без предупреждения, громко смеяться, обнимать слишком крепко и говорить быстрее, чем успевал подумать. Но старших родственников и гостей дома он вел себя почти безупречно, с внимательным взглядом и улыбкой, которая исчезала едва переставала приносить пользу. Сложно было определить, где заканчивается естественное и начинается выученное - все переплеталось настолько плотно, что даже сам Джордж не всегда мог различить границу.

Изумрудные портьеры с вышитым гербом Слизерина льнут к деревянному столбу кровати, скрывая озадаченный и хмурый вид Джорджа, размышляющего о предстоящих тяготах совместного проживания с четырьмя мальчишками в комнате по размерам меньше его ванной. Он быстро стал частью среды, но каждый видел свою версию Джорджа Эйвери: для большинства он легкий, смеющийся, почти беспечный мальчишка, который умеет превратить любую неловкость в шутку или в еще большую неловкость; для других холодный и слишком внимательный, а для третьих параноиков и вовсе опасный из-за двойственности смыслов его слов и нечитаемой улыбки. И каждая из этих граней - правда, просто отмеренная в нужной пропорции.

Он очень быстро делит предметы на категории. Есть те, например, заклинания или трансфигурация, где нельзя отшутиться, если у тебя вместо чашки получился немного обиженный табурет. Здесь Джордж старается быть максимально включенным, ведь опозориться на глазах у всех - это жанр не его пьесы. Есть те, где можно сыграть умного, даже если ты в 9 утра в продуваемой теплице не помнишь кто ты. Там он расцветает, создавая ощущение, будто знает чуть больше, чем сказал. Он мог бы получить номинацию на лучшее предсказание о гибели страны по кофейной кляксе на стенке чашки, но увы.  Многие казусы только добавляли ему шарма. Однажды на трансфигурации он перепутал последовательность и превратил подставку для пера в идеально отглаженный носовой платок, будто из витрине изысканных салонов, и весело отметил: "По крайней мере, он уже готов к светской жизни". Будто эксперимент прошел точно по плану. Джордж не считал учебу такой уж важной - это просто этап,  который нужно пройти красиво, не потеряв лицо, и желательно  с ощущением, что ты все это время не напрягался больше, чем сам решил.

Квиддич входит в жизнь Джорджа постепенным притяжением. Он наблюдает за играми с трибун и отмечает как эмоции становятся общими, заразительными и неуправляемыми. И именно это его цепляет. Не столько сама игра, сколько ее неизбежность. Он приходит в команду с шумом, распушив павлиний хвост и отпуская шутки каждый полчаса. Для всех очевидно, что его место - не там, где решают напрямую. Загонщик. Роль, в которой сочетается агрессия и расчет, где важно не только ударить, но и понять, когда именно это сделать, куда направить, кого заставить ошибиться. Джордж вписывается в нее так же органично, как вписался в сам Хогвартс. Здесь его наблюдательность и умение читать людей играют ему на руку. С опытом в его игре появляются те же качество, что и в его общении - непредсказуемость, способность менять темп или исчезать из фокуса соперника, чтобы появиться в нужный момент.

И именно здесь его взаимодействие со старшим сыном знаменитого Оливера Вуда перестает быть случайным. На школьном поле они сталкиваются регулярно и неизбежно. То, что началось как обычное соперничество, постепенно стало приобретать другой ритм. Макс не ломался под давлением, не уходил в предсказуемую реакцию, не становился удобным оппонентом, которого можно просчитать. Он остается собой, и в этом его упрямом, почти раздражающем постоянстве есть что-то, что цепляет сильнее, чем любые победы.

Он влетает в профессиональную лигу с той же самой легкостью, с какой всегда входил в новые круги. Уже в первых матчах становится ясно: он не только перспективный новичок, он еще и неудобный - его невозможно предсказать до конца, под него сложно подстроиться. Он чувствует игру как живую, меняющуюся ленту событий - и этого оказывается достаточно, чтобы все не задалось. Джордж был не тем тактиком, который полагается на заранее выстроенные схемы (умел, но откровенно не любил) а тем, кто просчитывает игру в моменте, видит стратегию в движении, корректирует ее на лету, подстраивается под изменения. Именно это делало его опасным в "стрелах" не в лучшем смысле: он играл не только против команды, но и против их ожиданий, против того, как они привыкли читать поле. Он мог в последний момент изменить направление, если видел возможность раньше, чем она становилась очевидной для остальных. Взять на себя удар, который должен был идти по другой траектории. Оставить позицию, едва увидел возможность, которую не заметил соперник. И даже если он оказывался прав - это не делало его удобным напарником. А стрелы не выстраивали привычные Джорджу цепочки тренировок под парные связки загонщиков. Поиграв год, он ушел. В тот период рядом с ним Диана - старше, опытнее, внимательнее к тем вещам, которые он обычно скрывает. Рядом с ней его привычные маски впервые дают небольшую трещину. Эти отношения длятся несколько лет, но даже в них нет той глубины, которая могла бы удержать Джорджа по-настоящему. Его видят то с одной, то с другой девушкой, приписывают романы, некоторых из которых не было вовсе. И часто не замечают тех связей, которые могли бы вызвать куда больше пересудов. И пока внимание направлено туда, куда Джордж сам указывает,  все остальное остается в тени. В том самом закрытом сундуке, где он привык хранить все по-настоящему личное. Интерес к мужчинам остается именно там, как явление, которого не существует, если о нем не говорить вслух.

В "Соколах" он раскрывается иначе, он чувствует ритм команды и умеет зажечь, подхватить, вытянуть на себе, когда нужно. И отпустить, когда понимает, что сейчас важнее дать другим пространство. У него впервые появляется стабильная связка, напарник, с которым он проводит достаточно времени на поле, чтобы выработать что-то похожее на взаимопонимание. И кажется, что все складывается. Они привыкают друг к другу, подстраиваются, учатся читать движения, угадывать намерения, ловить темп. Со стороны их игра выглядит цельной и местами даже эффектной. Когда Джордж все-таки вписывается в общий ритм и  не уходит в свои резкие, внезапные решения, эта связка работает быстро и четко. Он становится капитаном, считая, что команда - это не только стратегия и отработанные комбинации, но и атмосфера. Он ведет так, как живет. Через импульс, через атмосферу и ощущение, что сейчас нужно не только правильно сыграть, но и правильно почувствовать как сыграть. Его команда не всегда самая дисциплинированная, но почти всегда самая заряженная. Та, которая может вытянуть матч на чистом адреналине, на кураже, на той самой фразе, брошенной в раздевалке: "после игры бухать, я угощаю". И в этой фразе больше, чем шутка. Это обещание, что здесь можно гореть, можно рисковать, можно быть чуть безумнее, чем принято.

И они выигрывают спустя несколько лет проигрышей. Не идеально, не без ошибок, но с тем самым драйвом, который перекрывает все остальное. Вокруг Джорджа начинает собираться тот самый образ, который так любит публика: молодой, красивый, слишком самоуверенный, чтобы быть безопасным. И он подыгрывает, выходит к прессе с тем же легким прищуром и обезоруживающей улыбкой. Газеты цепляются за него жадно, вытаскивают на поверхность каждую деталь, каждую фотографию, каждый слух. И вся эта внешняя жизнь превращается в шум, который он держит на расстоянии. Его уже давно занимает нечто иное. В домашнем календаре Джорджа матчи с Паддлмир Юнайтед пережили целую революцию пометок от красного сердитого колобка до маленького синего сердца в углу квадрата. Макс звучит для него мелодией вызова,  как способ поднять ставки, добавить остроты, превратить обычную игру в нечто более захватывающее. Джордж поддевает, провоцирует, играет на грани, бросает фразы, которые слышит только Макс.

Но постепенно что-то меняется. Макс не остается просто соперником. Он становится ориентиром. Фигурой, относительно которой Джордж начинает выстраивать свои движения, свои решения, свои ожидания. Постепенно это выходит за пределы поля, проникает в паузы между матчами, в редкие пересечения вне игры, в мысли, которые возникают не вовремя и остаются дольше, чем должны. Уже не просто привычка подогревать себя за счет сильного противника. Это становится чем-то вроде внутреннего импульса, постоянного, настойчивого, не дающего полностью переключиться. Именно здесь, в месте, где Джордж чувствует себя наиболее свободным, наиболее настоящим, эта неожиданная привязанность оказывается самой сложной и запутанной. Она не поддается на уловки, не растворяется в шутке, не исчезает после игры. С каждым матчем, с каждым столкновением, с каждым брошенным вполголоса словом становится только  ближе и реальнее. Джордж, который всегда контролировал направление, вдруг делает шаг - странный и необъяснимый выбор. Он уходит из Соколов. Оставляет капитанство, титулы, команду, в которой все работает. И идет туда, где у него нет прежнего статуса,  привычной позиции, нет никаких гарантий. Но есть то самое напряжение, тот самый драйв, тот самый человек, вокруг которого в какой-то момент начала выстраиваться вся его игра. И в этом решении весь Джордж. Его карьера никогда не была про теплое место. Она всегда была про движение туда, где сильнее бьется пульс. Даже если это движение нельзя объяснить.